Неточные совпадения
Перебиваете вы всё меня, а мы… видите ли, мы здесь
остановились, Родион Романыч, чтобы выбрать что петь, — такое, чтоб и Коле можно было протанцевать… потому все это
у нас, можете представить, без приготовления; надо сговориться, так чтобы все совершенно прорепетировать, а потом мы отправимся на Невский, где гораздо
больше людей высшего общества и нас тотчас заметят: Леня знает «Хуторок»…
Зато после, дома,
у окна, на балконе, она говорит ему одному, долго говорит, долго выбирает из души впечатления, пока не выскажется вся, и говорит горячо, с увлечением,
останавливается иногда, прибирает слово и на лету хватает подсказанное им выражение, и во взгляде
у ней успеет мелькнуть луч благодарности за помощь. Или сядет, бледная от усталости, в
большое кресло, только жадные, неустающие глаза говорят ему, что она хочет слушать его.
Я
остановился у двери и стал смотреть; но глаза мои были так заплаканы и нервы так расстроены, что я ничего не мог разобрать; все как-то странно сливалось вместе: свет, парча, бархат,
большие подсвечники, розовая, обшитая кружевами подушка, венчик, чепчик с лентами и еще что-то прозрачное, воскового цвета.
Остановилась и смотрит; а глаза
у ней, как
у сокола, желтые,
большие и светлые-пресветлые.
Дверь тихонько растворилась, и я увидал женщину лет двадцати, высокую и стройную, с цыганским смуглым лицом, изжелта-карими глазами и черною как смоль косою;
большие белые зубы так и сверкали из-под полных и красных губ. На ней было белое платье; голубая шаль, заколотая
у самого горла золотой булавкой, прикрывала до половины ее тонкие, породистые руки. Она шагнула раза два с застенчивой неловкостью дикарки,
остановилась и потупилась.
Он
остановился на углу, оглядываясь:
у столба для афиш лежала лошадь с оторванной ногой, стоял полицейский, стряхивая перчаткой снег с шинели, другого вели под руки, а посреди улицы — исковерканные сани, красно-серая куча тряпок, освещенная солнцем; лучи его все
больше выжимали из нее крови, она как бы таяла...
— Сплю я плохо, — шепотом и нерешительно сказал Захарий. —
У меня сердце заходит, когда лежу,
останавливается. Будто падаешь куда. Так я
больше сижу по ночам.
— Братья, спаянные кровью! Так и пиши: спаянные кровью, да!
У нас нет
больше царя! — он
остановился, спрашивая: —
У нас или
у вас? Пиши:
у вас.
Мы
остановились в нерешительности
у мостика, подле
большого каменного европейского дома с настежь отворенными воротами.
В бумаге еще правительство, на французском, английском и голландском языках, просило
остановиться у так называемых Ковальских ворот, на первом рейде, и не ходить далее, в избежание
больших неприятностей, прибавлено в бумаге, без объяснения, каких и для кого. Надо думать, что для губернаторского брюха.
У Вусуна обыкновенно
останавливаются суда с опиумом и отсюда отправляют свой товар на лодках в Шанхай, Нанкин и другие города. Становилось все темнее; мы шли осторожно. Погода была пасмурная. «Зарево!» — сказал кто-то. В самом деле налево, над горизонтом, рдело багровое пятно и делалось все
больше и ярче. Вскоре можно было различить пламя и вспышки — от выстрелов. В Шанхае — сражение и пожар, нет сомнения! Это помогло нам определить свое место.
Приехав в Петербург и
остановившись у своей тетки по матери, графини Чарской, жены бывшего министра, Нехлюдов сразу попал в самую сердцевину ставшего ему столь чуждого аристократического общества. Ему неприятно было это, а нельзя было поступить иначе.
Остановиться не
у тетушки, а в гостинице, значило обидеть ее, и между тем тетушка имела
большие связи и могла быть в высшей степени полезна во всех тех делах, по которым он намеревался хлопотать.
Райский подождал на дворе. Яков принес ключ, и Марфенька с братом поднялись на лестницу, прошли
большую переднюю, коридор, взошли во второй этаж и
остановились у двери комнаты Веры.
В верхней части река Сандагоу слагается из 2 рек — Малой Сандагоу, имеющей истоки
у Тазовской горы, и
Большой Сандагоу, берущей начало там же, где и Эрлдагоу (приток Вай-Фудзина). Мы вышли на вторую речку почти в самых ее истоках. Пройдя по ней 2–3 км, мы
остановились на ночлег около ямы с водою на краю размытой террасы. Ночью снова была тревога. Опять какое-то животное приближалось к биваку. Собаки страшно беспокоились. Загурский 2 раза стрелял в воздух и отогнал зверя.
На самом перевале,
у подножия
большого кедра, стояла маленькая кумирня, сложенная из корья. Старик китаец
остановился перед ней и сделал земной поклон. Затем он поднялся и, указывая рукой на восток, сказал только 2 слова...
Но рядом с его светлой, веселой комнатой, обитой красными обоями с золотыми полосками, в которой не проходил дым сигар, запах жженки и других… я хотел сказать — яств и питий, но
остановился, потому что из съестных припасов, кроме сыру, редко что было, — итак, рядом с ультрастуденческим приютом Огарева, где мы спорили целые ночи напролет, а иногда целые ночи кутили, делался
у нас
больше и
больше любимым другой дом, в котором мы чуть ли не впервые научились уважать семейную жизнь.
В деревнях и маленьких городках
у станционных смотрителей есть комната для проезжих. В
больших городах все
останавливаются в гостиницах, и
у смотрителей нет ничего для проезжающих. Меня привели в почтовую канцелярию. Станционный смотритель показал мне свою комнату; в ней были дети и женщины, больной старик не сходил с постели, — мне решительно не было угла переодеться. Я написал письмо к жандармскому генералу и просил его отвести комнату где-нибудь, для того чтоб обогреться и высушить платье.
Небольшая, но плотная фигура Лоскутова, с медленными, усталыми движениями, обличала
большую силу и живучесть; короткая кисть мускулистой руки отвечала Привалову крепким пожатием, а светло-карие глаза, того особенного цвета, какой бывает только
у южан,
остановились на нем долгим внимательным взглядом.
Войдя в свой дом, Лизавета Прокофьевна
остановилась в первой же комнате; дальше она идти не могла и опустилась на кушетку, совсем обессиленная, позабыв даже пригласить князя садиться. Это была довольно
большая зала, с круглым столом посредине, с камином, со множеством цветов на этажерках
у окон и с другою стеклянною дверью в сад, в задней стене. Тотчас же вошли Аделаида и Александра, вопросительно и с недоумением смотря на князя и на мать.
— Жених не лесной, а из города Казани. Теперь он с
большим наследственным капиталом в Нижнем поселился. Да вы его знаете,
у Колышкиных каждый Божий день бывал, как мы
у них
останавливались… Петр Степаныч Самоквасов, — сказал Патап Максимыч. — Груня, кажись, и сосватала их.
До Лыкова считают не
больше двенадцати верст; но так как лошадей берегут, то этот небольшой переезд берет не менее двух часов. Тем не менее мы приезжаем на место, по крайней мере, за час до всенощной и
останавливаемся в избе
у мужичка, где происходит процесс переодевания. К Гуслицыным мы поедем уже по окончании службы и останемся там гостить два дня.
Мы видались с Балакиревым в мое дерптское время каждый год. Проезжая Петербургом туда и обратно, я всегда бывал
у него, кажется, раз даже
останавливался в его квартире. Жил он холостяком (им и остался до
большой старости и смерти), скромно, аккуратно, без всякого артистического кутежа, все с теми же своими маленькими привычками. Он уже имел много уроков, и этого заработка ему хватало. Виртуозным тщеславием он не страдал и не бился из-за великосветских успехов.
Все это приходилось воспринимать совершенно механически: желание продумать воспринятое,
остановиться на том или другом падало под напором сыпавшихся все новых и новых знаний; и эти новые знания приходилось складывать в себе так же механически и утешаться мыслью: «потом, когда
у меня будет
больше времени, я все это обдумаю и приведу в порядок».
Наконец
останавливается у трактира. Там, сквозь запотевшие стекла, чувствуется яркое освещение, мелькают быстрые
большие тени,
больше ничего не видно. Слышны звуки гармонии и глухой, тяжелый топот.
Карета Варвары Ивановны
остановилась сначала
у одного
большого дома неподалеку от университета.
Менее чем через час доктор
остановился у подъезда довольно
большого дома, в приходе Николы Явленного.
— А на перепутье
у Марьи Карповны
остановился. Ведь мимо их приходилось:
больше для лошади, нежели для себя: ей дал отдохнуть. Шутка ли по нынешней жаре двенадцать верст махнуть! Там кстати и закусил. Хорошо, что не послушался: не остался, как ни удерживали, а то бы гроза захватила там на целый день.
— Знамо дело, убивается, хошь до кого доведись. Только напрасно она, — девичий стыд до порога… Неможется мне что-то, Таисьюшка, кровь во мне
остановилась. Вот што, святая душа,
больше водки
у тебя нет? Ну, не надо, не надо…
На Крутяш Груздев
больше не заглядывал, а, бывая в Ключевском заводе,
останавливался в господском доме
у Палача. Это обижало Петра Елисеича: Груздев точно избегал его. Старик Ефим Андреич тоже тайно вздыхал: по женам они хоть и разошлись, а все-таки на глазах человек гибнет. В маленьком домике Ефима Андреича теперь особенно часто появлялась мастерица Таисья и под рукой сообщала Парасковье Ивановне разные новости о Груздеве.
Челыш и Беспалый в это время шептались относительно Груздева. Его теперь можно будет взять, потому как и
остановился он не
у Основы, а в господском доме. Антип обещал подать весточку, по какой дороге Груздев поедет, а он
большие тысячи везет с собой. Антип-то ловко все разведал
у кучера: водку даве вместе пили, — ну, кучер и разболтался, а обережного обещался напоить. Проворный черт, этот Матюшка Гущин, дай бог троим с ним одним управиться.
Иногда к нам приезжал и
останавливался на день, на два мамин брат, дядя Саша, акцизный чиновник из уезда. Перед обедом и ужином он всегда выпивал по очень
большому стаканчику водки и просиживал в клубе за картами до поздней ночи.
У него была светло-рыжая борода, отлогий лоб и про себя смеющиеся глаза; я чувствовал, что весь дух нашей семьи вызывал в нем юмористическое уважение и тайную насмешку. Про Бокля он откровенно выражался так...
Карета катилась по Литейной, и свернув по Симеоновскому переулку, проехала Симеоновский мост, часть Караванной,
Большую Итальянскую, выехала на Невский проспект. Быстро домчавшись до
Большой Морской, и проехав часть этой улицы, повернула на Гороховую и
остановилась у второго подъезда налево.
Не успел Хвалынцев оглядеться, распустить дорожный ременной пояс да заказать самовар, как к нему вошли несколько мужиков и с поклонами
остановились вдоль стены
у дверей. Бороды по
большей части были сивые, почтенные.
Они отправились в наемной карете.
У Владимирской графиня указала
остановиться пред подъездом одного
большого дома. Хвалынцев повел ее в третий этаж по освещенной лестнице и
остановился перед дверью, с медною доской, на которой было написано: «графиня Цезарина Фердинандовна Маржецкая».
Карета ехала, ехала и наконец, заворачивая из улицы в улицу,
остановилась у подъезда
большого дома на Литейной: здесь жили Бодростин, Горданов и Ропшин.
Александре Ивановне стоило бы
большого труда удержать мужа от этой поездки, да может быть она в этом и вовсе не успела бы, если бы, к счастию ее, под тот день, когда генерал ожидал приезда Ворошилова,
у ворот их усадьбы поздним вечером не
остановился извозчичий экипаж, из которого вышел совершенно незнакомый человек.
Я
остановился у самого
большого окна и стал рассматривать женские шляпки…
Сани
остановились около
большого странного дома, похожего на опрокинутый супник. Длинный подъезд этого дома с тремя стеклянными дверями был освещен дюжиной ярких фонарей. Двери со звоном отворялись и, как рты, глотали людей, которые сновали
у подъезда. Людей было много, часто к подъезду подбегали и лошади, но собак не было видно.
Но вот, наконец, через час езды показался лесок, и оттуда донесся острый аромат апельсинов. Скоро коляска въехала в роскошную
большую рощу апельсинных и лимонных деревьев; аромат от зеленых еще плодов и листвы сделался еще сильнее. Здесь
остановились и вышли погулять, но долго гулять не пришлось:
у наших путешественников начинали болеть головы и от жары и от этого душистого запаха, и они поторопились сесть в экипаж.
Минут через десять экипажи
остановились у решетки двора или, вернее, лужайки, полной цветов, в глубине которой возвышался двухэтажный, не особенно
большой дом, похожий на дом какого-нибудь зажиточного европейца. Это и был дворец, на крыше которого развевался гавайский флаг.
Против меня
у распахнутой двери стоял стройный высокий богатырь в щегольской поддевке и длинных сапогах. Серые глаза весело смотрели. Обе руки размахнулись вместе с последней высокой нотой и
остановились над его седеющей курчавой головой. В левой — огромная жестяная банка, перевязанная бечевкой, а в правой —
большой рогожный кулек.
Теперь они сразу стали точно слепые. Не пришли сюда пешком, как бывало на богомолье, и не приехали, а прилетели по воздуху. И двор мистера Борка не похож был На двор. Это был просто
большой дом, довольно темный и неприятный. Борк открыл своим ключом дверь, и они взошли наверх по лестнице. Здесь был небольшой коридорчик, на который выходило несколько дверей. Войдя в одну из них, по указанию Борка, наши лозищане
остановились у порога, положили узлы на пол, сняли шапки и огляделись.
Но он спал, когда поезд
остановился на довольно продолжительное время
у небольшой станции. Невдалеке от вокзала, среди вырубки, виднелись здания из свежесрубленного леса. На платформе царствовало необычайное оживление: выгружали земледельческие машины и камень, слышалась беготня и громкие крики на странном горловом жаргоне. Пассажиры-американцы с любопытством выглядывали в окна, находя, по-видимому, что эти люди суетятся гораздо
больше, чем бы следовало при данных обстоятельствах.
У нас все в известном тебе порядке. В жары я
большею частью сижу дома, вечером только пускаюсь в поход. Аннушка пользуется летом сколько возможно,
у нее наверху прохладно и мух нет. Видаемся мы между собой попрежнему,
у каждого свои занятия — коротаем время, как кто умеет. Слава богу, оно не
останавливается.
И тёмные глаза Комаровского тоже нередко слепо
останавливались на лице и фигуре женщины, — в эти секунды они казались
большими, а белков
у них как будто не было.
Удэхейцы жили в
большой, просторной юрте. Старик предложил нам
остановиться у него. Обе женщины тотчас освободили нам одну сторону юрты. Они подмели пол, наложили новые берестяные подстилки и сверху прикрыли их медвежьими шкурами. Мы, можно сказать, разместились даже с некоторым комфортом, ногами к огню и головами к берестяным коробкам, расставленным по углам и под самой крышей, в которых женщины хранят все свое имущество.
У входа во вторую продольную залу — направо — стол с продажей афиш. Билетов не продают. В этой зале, откуда ход на хоры, стояли группы мужчин, дамы только проходили или
останавливались перед зеркалом. Но в следующей комнате, гостиной с арками, ведущей в
большую залу, уже разместились дамы по левой стене, на диванах и креслах, в светлых туалетах, в цветах и полуоткрытых лифах.
Карета проехала
Большую Морскую, выехала на Дворцовую площадь и
остановилась у Зимнего дворца.
Он вошел в зал, где мы находились, и
остановился у двери, точно сошедший со старинной картины, какие я видела в
большом альбоме отца, маленький паж средневековой легенды.
Войдя наверх, Илья
остановился у двери
большой комнаты, среди неё, под тяжёлой лампой, опускавшейся с потолка, стоял круглый стол с огромным самоваром на нём. Вокруг стола сидел хозяин с женой и дочерями, — все три девочки были на голову ниже одна другой, волосы
у всех рыжие, и белая кожа на их длинных лицах была густо усеяна веснушками. Когда Илья вошёл, они плотно придвинулись одна к другой и со страхом уставились на него тремя парами голубых глаз.